была сохранена Реми Куйяром и предоставлена в распоряжение следствия. Очевидно, наличие на руках Андрэ записок, полных бранчливых эпитетов и плохо замаскированных издёвок, стало для Маргариты Штайнхаль неприятным сюрпризом. В конце концов ей пришлось признать, что она не любила Адольфа, не жила с ним половой жизнью практически со времени рождения Марты и не делала из этого тайны.

В своих показаниях во время допросов следователем Андрэ обвиняемая вернулась к той версии событий, которую излагала первоначально, то есть теперь она опять стала утверждать, будто вторжение в дом осуществили трое мужчин и одна женщина, на них были чёрные одеяния, в руках они держали «потайные» фонарики, дававшие узкий луч света, и прочее в том же духе. Следователь, разумеется, поинтересовался: почему же в ночь на 27 ноября Маргарита рассказала репортёрам совсем иную историю? Женщина дала обезоруживающее по своей простоте объяснение: «Это результат работы журналистов. Они довели меня до безумия». («That was the result of the work of the journalists. They led me to distraction, madness.»)

Аристид Бриан, в конце 1908 года министр юстиции, а уже через несколько месяцев — глава правительства. Человек этот начинал свою политическую карьеру как ультра-радикальный социалист и анархист, призывавший к свержению буржуазной демократии путём всеобщей стачки и революции. Бриан, кстати, явился одним из основателей газеты «Юманите» — рупора французских коммунистов в XX столетии. Насколько мы можем судить по известным сейчас материалам, Бриан испытывал личную неприязнь к Маргарите Штайнхаль, и именно благодаря этому следственный судья Андрэ получил карт-бланш для расследования двойного убийства в тупике Ронсин.

Трудно отделаться от ощущения, что следователь в иные минуты буквально издевался над выдумками Маргариты Штайнхаль, обращая её внимание на очевиднейшую чепуху, изрекаемую ею. Сейчас бы мы назвали Андрэ отличным троллем — он весьма точно и выразительно акцентировал внимание на бессмысленности и завиральности многих утверждений обвиняемой. Так, например, он очень удачно указал ей на полную неправдоподобность данного ею описания внешности бородатых преступников. Напомним, что, по уверениям обвиняемой, эти люди были одеты в чёрные одежды, похожие на те, что носят православные или иудейские священники, но не католики, поскольку сутаны католиков имеют белые воротнички. Следователь Андрэ немало поиздевался над этим рассказом — и притом обоснованно! Он совершенно справедливо указал обвиняемой на то, что она никак не могла удостовериться в наличии или отсутствии белых воротничков, находясь в тёмной комнате и будучи ослеплённой направленным в глаза светом ручных фонарей. В конце концов, грабители направляли свет ей в глаза, а не освещали самих себя!

Примечательно то, что Маргарита Штайнхаль в книге своих воспоминаний совершенно иначе описывала эти допросы. Нельзя не отметить присущий этим воспоминаниям пафос и стремление к самовосхвалению. Видно, что автор этой писанины до такой степени упивается сама собой, что не может придерживаться минимальной объективности и скромности даже в тех ситуациях, где это крайне необходимо и обусловлено самим нервом повествования. Маргарита постоянно подчёркивает то, как она нравилась окружающим, как все ею восхищались, как ей пытались подражать и всячески поддержать даже совершенно незнакомые люди. Когда она поёт — её пение всех завораживает и потрясает, когда она спотыкается в тюремном дворе — узники бросаются её поддерживать за руки, а когда она отвечает на вопросы следователя Андрэ — то это всегда убийственная отповедь, обезоруживающая тупого крючкотвора. Секретарь следователя в такие минуты ей одобрительно улыбается, жандармы во время допроса поддерживают её эскапады усмешками, а глупый следователь Андрэ в бессильной ярости выбегает в соседнюю с кабинетом комнату, чтобы собраться с мыслями. Подобным тупейшим самодовольством переполнена книга, оно сочится с каждой страницы и превращает текст — и без того малодостоверный, разбросанный и очень скучный — в настоящее испытание для нервов читателей. Неужели кто-то из вдумчивых читателей может поверить в то, что секретарь обвинителя и в самом деле будет строить глазки и улыбаться во время допроса обвиняемого в двойном убийстве? Неужели кто-то допускает мысль, будто конвоиры могли позволить себе эмоционально реагировать на то, что видят и слышат во время допроса? Во-первых, такое поведение, мягко говоря, непрофессионально, а во-вторых, эти люди стояли за спиной допрашиваемой — она не могла видеть их реакции, разумеется, если только не поворачивалась к ним лицом, что сделать, сидя на жёстком стуле, довольно проблематично.

В то самое время, пока следователь Андрэ занимался допросами обвиняемой — то есть до середины марта 1909 года — происходили и некоторые иные события, достойные сейчас упоминания.

Так, например, 6 января 1909 года полиция получила анонимное письмо, написанное от имени несуществующего человека «Артура Ревера» (Arthur Rewer), уже обращавшегося ранее с подобным посланием. Своё первое письмо он отправил ещё 2 июня 1908 года, в нём он сообщил, будто видел пятерых бородатых мужчин в чёрных одеждах, вышедших из тупика Ронсин в утренние часы 31 мая. Теперь же таинственный «Артур Ревер» делал уточнение, согласно которому по прошествии полугода более не настаивает на том, что таинственные люди в чёрном вышли именно из тупика Ронсин — они могли появиться из дома, расположенного неподалёку от тупика.

Представлялось довольно очевидным, что это писанина какого-то впечатлительного сумасшедшего, решившего поделиться с полицией соком собственного мозга по прочтении местной прессы, а потому никакого влияния на ход расследования ни июньское, ни январское послания не оказали.

А вот через полтора месяца — 16 февраля 1909 года — произошло событие намного более примечательное. В тот день военный журналист Луи-Винсент-Анхельм Грегори (Louis-Vincent-Anthelme Gregori) выдвинул обвинение в отношении Маргариты Штайнхаль, заявив, что готов доказать убийство ею президента Феликса Фора, и не этом основании требует проведения особого расследования. Следует отметить, что Луи Грегори является очень интересным историческим персонажем, мимо которого невозможно пройти без того, чтобы не сказать несколько слов. Родившийся в октябре 1842 года, Грегори состоялся как журналист ещё во времена последней французской империи, и Наполеон III высоко ценил его писания по военной тематике. Помимо журналистской работы, Луи пытался состояться и как настоящий литератор, для чего написал несколько драматургических произведений, которые даже ставились в театрах, правда, без особенного успеха. Луи Грегори участвовал в нескольких журналистских проектах, пытался издавать журналы, но настоящую славу приобрёл отнюдь не на литературном поприще.

4 июня 1908 года во время торжественного переноса праха Эмиля Золя в парижский Пантеон Луи Грегори совершил покушение на убийство Альфреда Дрейфуса, того самого бывшего офицера французского Генерального штаба, которого четырнадцатью годами ранее контрразведка обвинила в шпионаже в пользу Германии. К лету 1908 года Дрейфус уже был полностью оправдан, получил звание майора и присутствовал на упомянутой церемонии в качестве почётного гостя. Грегори дважды выстрелил в Дрейфуса из 8-миллиметрового револьвера